На главную
 
Иван Елагин
 
 
  
 




Наверное, всем, кто жил в эмиграции во второй половине недавно завершившегося ХХ века и хоть чуть - чуть ценил русскую поэзию, не надо было объяснять, кто такой Иван Елагин. " Король" поэтического слова русского изгнания, поэт, открытие которого стало одним из главных событий триумфального возвращения запрещенных стихов после 1985 года. Мастер, так и не успевший застать публикацию своих произведений на Родине. В том числе и в журнале, который он очень ценил - " Новом Мире", возглавлявшегося сподвижником Твардовского Сергеем Павловичем Залыгиным. Там и увидели в России свет строки, которыми давно зачитывались наши соотечественники за пределами СССР:


Мне незнакома горечь ностальгии,
Мне нравится чужая сторона,
Из всей, давно оставленной России
Мне не хватает русского окна.

Оно мне вспоминается поныне,
Когда в душе становится темно,
Окно, с большим крестом посередине:
Вечернее, горящее окно.


Интересно, что когда, еще в разгар застоя, Даниил Гранин во время своей поездки в Америку сумел встретиться с Иваном Елагиным, уже респектабельным профессором Питсбургского Университета, он очень просил поэта дать какие -нибудь "безопасные" стихи и все - таки начать процесс возвращения на Родину. Времена не сталинские - доказывал писатель, очарованный талантом поэта. - Давайте опубликуемся в газете "Голос Родины", это пока единственный путь". Но Елагин отказался. "Разве что " Новый Мир", - ответил он.
Его отношения с Родиной были очень сложные. Точнее, не с Родиной, а с теми, кто уничтожал и выкорчевывал все лучшее на российской земле. Расстрелянного отца и растоптанную юность Елагин не простил никогда.


Мне из Москвы писали,
Участвовать пригласив
О том, что хранится в ЦГАЛИ
Наш семейный архив.
За стеклами, в морозилке
Хранится родитель мой,
Положен с пулей в затылке
Дата - тридцать восьмой.
И думали Вы, что сунусь
С воспоминаниями я
В архив, где хранится юность
Растоптанная моя.


Настоящая фамилия Елагина была Матвеев. Он происходил из настоящей литературной семьи. Двоюродной сестрой поэта, к слову, является знаменитая исполнительница авторской песни Новелла Матвеева. Как тут не вспомнить пушкинское - " Бывают странные сближения:"
Итак, поэт родился 1декабря 1918 года во Владивостоке. Город тогда принадлежал ни белым, ни красным, а вспыхнувшему и исчезнувшему государству - Дальневосточной республики. Что - то вроде " Острова Крыма", только на Востоке. Дед, Николай Петрович Матвеев, автор первой " Истории города Владивостока", написанной под псевдонимом Амурский, сбежал от бурных событий гражданской в Японию. Откуда и не вернулся. У него было двенадцать детей, четверых из них он взял с собой. Но младший, Венедикт, приехал обратно с пятилетним сыном. Ему то и предстояло стать первым поэтом русского изгнания " второй волны".
Венедикт Матвеев, более известный историкам литературы как поэт - футурист Венедикт Март, гремевший своими яростными выступлениями и непонятными книгами. Да и имя сыну дал какое -то странное - Зангвиль. И лишь при крещении будущий поэт был наречен как Иоанн.
Венедикт Март, как и другие футуристы, страстно жаждавшие новую эпоху, легко топтавшие привычные ценности и традиции, оказались раздавленными безжалостным " красным колесом". Образ отца проходил через всю жизнь поэта:


Ночь. За папиросой папироса,
Пепельница дыбится как еж,
Может быть, с последнего допроса
Под стеной последнею встаешь.

Сколько раз я звал тебя на помощь -
Подойди, согрей своим плечом,
Может быть, меня уже не помнишь?
Мертвые не помнят ни о чем.


Ссылки, скитания, арест отца, какое -то время Иван даже был беспризорником. Последние годы перед войной он жил в Киева с мачехой, носил передачи в тюрьму. Сначала одному отцу, потом и мачехе, пока однажды не услышал в окошке : " Десять лет без права переписки за шпионаж в пользу Японии". И долго он еще думал и верил, что отец жив.
Киев, каштаны, солнце в куполах киевских церквей - все это запечатлелось в сознании будущего властителя дум. Впоследствии он не раз в своем творчестве смешивал времена и места своей беженской жизни:


Мы выезжали из Чикаго,
А, может быть, из Конотопа,
Из Киева, из Магадана,
И, как в атаку из окопа,
Кидался ветер из оврага
И налетал на нас нежданно.


Однажды он сумел съездить в Ленинград и буквально на ходу прочел свои стихи Ахматовой. Но та торопилась к сыну на свидание, и не желала ничего слушать. Она посоветовала ему не ходить к ней и забыть ее адрес: "Это ни принесет радости не мне, не Вам".


Хотя я врозь с Россией,
Врозь со своей страной,
Но розы ледяные
Ахматовой со мной.


В Киеве Елагин работал санитаром, и там же сложился круг друзей, дружество в лучшем, пушкинском понимании, которое они пронесли сквозь немецкую оккупацию, лагеря перемещенных лиц и жизнь за океаном. Замечательный художник Сергей Бонгарт, впоследствии воспевший на своих холстах красоту Санта - Моники, Татьяна Фесенко, через двадцать лет выпустившая в Вашингтоне знаменитую поэтическую антологию русского зарубежья "Содружество", мрачный, неразговорчивый Николай Марченко, ставший поэтом, писавшим под псевдонимом " Моршен". Они говорили о поэзии, писали стихи, издавали рукописные журналы, спорили об искусстве и смысле жизни и когда вокруг были сталинские репрессии, и в годы немецкой оккупации, и в лагерях беженцев пред угрозой выдачи НКВД. И еще была очень красивая молодая женщина, немка по происхождению- Ольга Анстей. Тоже прекрасная поэтесса.
" Он маленький, щупленький и черный как галчонок, некрасивый, а когда стихи читает - глаза огромные сияют, рот у него большой и нежный, голос сухой, музыкальный, и читает он великолепно. Он так же сумасшедше, сомнамбулически живет стихами как и я, я читаю свои стихи, потом он- свои, потом он мои на память, а потом мы оба взапуски, взахлеб - кто во что горазд, всех поэтов от Жуковского до Пастернака". Так вспоминала Ольга спустя много лет, уже в Америке, о своем первом муже.
Действительно, до последних дней Елагин привлекал какой - нежностью и беззащитностью. Он все время производил впечатление человека, не понимающего, что хоть иногда надо быть взрослым.
Они с Ольгой обвенчались. Таинство совершил священник Глаголев, сын батюшки, венчавшего в свое время другого великого киевлянина - Михаила Булгакова. Но благословенные киевские улицы знали не только звон колоколов и смех влюбленных.
Войну Елагин встретил, работая санитаром. Оккупация грозила ему последствиями более чем серьезными - его мать, уже давно ушедшая из жизни, была еврейкой, перешедшей в православие. Однако то ли немецкое происхождение жены, то ли просто рука судьбы, которая берегла его на крутых поворотах жизни, но Елагин избежал гибели.
У Ольги была сестра, которая жила в Праге. Елагины , впрочем, тогда еще Матвеевы, собрались к ней от наступавшего вала войны. И немецкая оккупация, и возвращение Красной Армии, особые отделы которой могли напомнить Ивану об отце и работу при немцах в больнице объявить предательством - тиски сжимали со всех сторон. Они сели в какой-то поезд, который уходил на Запад.


Я на чужбину уезжал в вагоне
В котором перевозят скот,
Где задыхался скученный народ
От пыли, мусора и вони.

Раскаты пушечной стрельбы,
Да паровоза визг смертельный:
Там даже не было отдельной
Высокой человеческой судьбы.


Однако до Праги они не добрались. В хаосе войны поезд пошел в Польшу, потом в Германию. По дороге Ольга родила дочь, которую назвали Инной, но прожила она лишь несколько месяцев. Где-то в Алленштайне они и похоронили ее.


Так ненужно, нелепо, случайно,
Разлетаются дни, как пыльца,
Детский гроб и снега Алленштайна
Вот чему не бывает конца

Там в снегу, как в тумане, как в дыме,
Мы по улицам тесным идем,
Там короткое выжжено имя
На кресте раскаленным гвоздем.


Как потрясающе умел он передать и трагедию жизни, и трагедию времени, и словно нарисовать короткими штрихами пейзаж и места, и эпохи.
Окончание войны Матвеевы встретили под Мюнхеном, в лагере перемещенных лиц. Угроза выдача НКВД была более чем реальной, как и дальнейшая судьба. На комиссии поэт что -то придумывал - что жил в Сербии, а не на территории СССР. И здесь его стихи начали ходить в списках, в самодельных газетах. Он даже сумел на ротаторе выпустить две небольшие книги стихов. В эмигрантских изданиях и в Европе , и за океаном стали появляться стихотворения, подписанные новым поэтическим псевдонимом - Иван Елагин.
Сам поэт говорил, что идея новой фамилии произошла от гравюры с изображением Елагинского моста в Ленинграде, городе, который, наряду с Киевом, он просто обожал.
Снова родилась дочь, судьба которой была более счастливой, но семья распалась. Ольга ушла к другому, тоже собрату по несчастью, урожденному князю Кудашеву. Дружеские отношения они с поэтом сохраняли еще долгие годы.
Слава Елагина росла. Однажды он получил письмо от Бунина. Уходящий классик, для которого, как известно, кого -то похвалить было великой мукой, нашел для поэта следующие слова: " Дорогой поэт, Вы очень талантливы, часто радовался, читая Ваши книжечки, Вашей смелости, находчивости". Другой " метр" русского изгнания Георгий Иванов назвал стихи молодого автора " Векселем, правда, размашисто выписанным на крупную сумму". " Стих Елагина достигает той высокой и свободной простоты, которая - одна - отличает настоящего художника слова", - вторил ему знаменитый редактор и мемуарист Роман Гуль.
В 1950 поэт перебрался в США. Началась, наверное, самая спокойная часть его жизни.
Своего рода это было воплощением " американской мечты". Вначале он мыл полы в ресторанах, мастерил бумажные игрушки, торговал на улицах. Но вскоре судьба свела его с, пожалуй, самой известной нашей газетой за океаном - " Новым Русским словом". Там в течении многих лет регулярно появлялись сначала его стихотворные фельетоны, затем стихи и рецензии. В 1953 в Нью - Йоркском издательстве имени Чехова вышел большой том стихотворений Елагина " По дороге оттуда". А еще через четыре года Елагин снова обвенчался в русской церкви - на этот раз с Ириной Даннгейзер, дочери эмигранта первой волны и выросшей в США. Она подарила ему сына Сергея.
Елагин поражал простотой своего слова и в то же время глубиной проблем, которые он затрагивал в стихах. В отличие от многих своих собратьев по поэтическому изгнанию он не просто писал о тоске разлуки с Родиной. Время, эпоха вставали в его строках.


В горячей и пыльной столице
Ты книгу Толстого открой,
И вдруг с типографской страницы
Запахнет землею сырой.

Как будто проходим мы лугом,
Как будто мы полем идем,
Как будто он вспахивал плугом
Вот этих страниц чернозем.


Наверное, самыми спокойными в его жизни были последние пятнадцать лет. За перевод эпохальной поэмы Стивена Винсенте Бене " Тело Джона Брауна", посвященной войне Севера и Юга Елагин получил степень доктора и в 1970 стал профессором Питсбургского Университета. Дом, семья, любимая работа и, конечно, стихи:
Когда он заболел, друзья, поняв, что дело плохо, как у нас говорят, "скинулись", и поэт успел взять в руки последнюю книгу своих стихотворений " Тяжелые звезды".
8 февраля 1987 года Елагин скончался в Питсбурге. Там же и был похоронен. На могиле - православный крест. Чуть больше года оставалось до публикации в России его поэмы " Звезды".
Через 11 лет неутомимым исследователем творчества поэта и многолетним корреспондентом Елагина Евгением Витковским был подготовлен в издательстве " Согласие" двухтомник этого замечательного мастера русского слова, стихи которого до сих пор поражают обжигать своей искренностью и талантом.


Пускай сегодня я не в счет,
Но завтра, может статься,
Что и Россия зачерпнет
Из моего богатства.

Пойдут стихи мои, звеня,
Но Невскому и Сретенке,
Вы повстречаете меня,
Читатели - наследники.

Виктор Леонидов











 
Counter CO.KZ