На главную
 
Памяти " последнего летописца".
Натану Эйдельману было бы восемьдесят.
 
 
  
 


Наш замечательный поэт и исследователь морских просторов Александр Городницкий вспоминал, что Натан Эйдельман как -то ему сказал, что многие его любимые герои - Герцен, Лунин, Карамзин, даже Иван Иванович Пущин , доживший до манифеста Александра П о возвращении из ссылки, ушли из жизни до шестидесяти лет и с ним будет то же самое. Когда Натана Яковлевича уговорили поехать в больницу почти накануне такой неожиданной смерти, он сказал жене:" Я же всегда говорил, что умру в пятьдесят девять".
Все это не воспринималось всерьез, потому что жизнь бурлила в нем, великое множество героев и сюжетов прошлого, о которых он думал и следы которых искал по архивам и библиотекам, буквально рвались из него на волю, а значит, к тысячам людей, с ходу разбиравшим книги Эйдельмана и до отказа забивавшим залы во время его фантастических лекций. Потому что именно он во многом открыл для целого поколения живую историю России и русской литературы ХУШ - Х1Х вв. Во времена, когда историю рассматривали лишь с высоты классового подхода и незыблемости маркcистско -ленинских норм, этот удивительный человек сумел показать ее прежде всего как результат действия живых людей .Не бронзовых истуканов, четко распределенных по нишам " прогрессивный" и " реакционный", а благородных и непорядочных, трусливых и фантастически смелых, а главное - оказавшихся очень близкими и современными советской интеллигенции 70 -х - 80 - х годов только что ушедшего ХХ столетия.
В этом его поразительном умении приближать давно минувшее, заново представлять и делать необыкновенно близкими, казалось бы, давно изученных и запертых в мертвые схемы героев и крылся, наверное, его необычайный успех.
" Все переплетено и все, оказывается, чрезвычайно близко:Это связь и этот стык времен и есть моя тема", - писал он.
Открывая одну из своих многочисленных книг " Твой девятнадцатый век", Натан Яковлевич обращался к читателям, как к близким друзьям. Легко, свободно, раскованно. В его удивительной широте и в то же время простоте исследований было что -то пушкинское. Недаром он, кажется, знал почти наизусть все, что написал Александр Сергеевич и все, что написали о нем.
"Не было у меня ни одного знакомого, который родился бы в ХУШ столетии. Да и Х1Х вдруг далеко отступил.
А ведь оно было рядом, по соседству, в годы моего детства - 1930 -е.
В паспортах родителей преобладали 1900 -е, но уж дедушки, бабушки - непременно из 1860 - 1880 -х гг. Главы государств в ту пору все были Х1Х века рождения. На одной улице со мной до самой Отечественной войны жила знаменитая революционерка Вера Николаевна Фигнер, которая была приговорена царским судом в 1884 -м, а вышла на волю из Шлиссельбургской крепости двадцать лет спустя.
На юбилейных вечерах еще делились личными воспоминаниями о Достоевском. Тургеневе, о переживших ссылку декабристах:
Ну, что же

Придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас:

:Строки тревожат наш разум и чувство, не стесняясь стопятидесятилетней дистанции, как только мы их произносим, образуется " канал связи" между нами и находящимся под надзором отставным чиновником 10-го класса Александром Сергеевым, сыном Пушкиным: он у нас в гостях, мы у него".
Пушкин, конечно, был его " одной, но пламенной страстью". О чем бы он не писал от Пугачева до Герцена, все было будто пронизано солнцем пушкинских стихов и преломлением творчества и судьбы великого поэта и героев исследований Эйдельмана. И везде он всегда умел найти что -то новое. Совсем особенное.
Его друзья говорили, что его пальцы, как магнит, притягивали находки. Казалось, он буквально знал, где, в каком архиве, в каком фонде он найдет неизвестные материалы, связанные с декабристами, Герценом, конечно, Пушкиным и его окружением. Не успев прилететь в Тбилиси, он почти сразу нашел неизвестный автограф Грибоедова. Работая в музее Ново -Иерусалимского монастыря, где он оказался в не самую лучшую пору своей жизни, он также с ходу нашел целый комплекс материалов, связанных с Герценым. В Псковском архиве обнаружит материалы, связанные со слежкой за Пушкиным, в Иркутске - дело о смерти декабриста Лунина. К слову, именно он вернул в нашу историю эту фантастическую фигуру, этого рыцаря чести. Вспомним, как зачитывались вышедшей в свое время в серии ЖЗЛ книгой Эйдельмана о Лунине, как восхищались бесстрашием декабриста, сумевшего никого не выдать и сохранить честь на допросах. Потому что Натан Яковлевич умел сквозь выцветшие строки архивных документов показать, что в любые времена благородство и честь остаются самими собой. Как не вспомнить слова Высоцкого, которого Эйдельман так любил: " Потому что добро остается добром / В прошлом будущем и настоящем".
Причем истории о его поисках читались как настоящий детектив - так буквально заряжал он читателей какой-то яростной любовью к своим героям и к охоте за новыми фактами об их судьбах и наследии.
Те, кто его близко знал - а дружить он более чем умел, не могли не поражаться двум его фантастическим качествам.
Первое - невероятная, чудовищная, как сказал кто -то, память. Казалось, Эйдельман знал все. Имена царей, фараонов, даты битв и исторических событий, выходов книг и царских манифестов, мер весов и пространства давно минувших дней. Непостижимым образом Натан Яковлевич запоминал этот нескончаемый поток дат и цифр. Наверное, именно поэтому он мог так размашисто обрисовывать эпоху в своих книгах и статьях. Унылые исторические сочинения, заполонившие тогда советскую историческую науку и начинавшиеся со слов " К вопросу о некоторых особенностях:" не могли к нему иметь никакого отношения.
И, конечно, он был поразительно щедр. Не секрет, что исследователи, как могут, стараются скрыть найденное ими, что никто из коллег не "увел" с таким трудом добытое и обнаруженное. Эйдельман был создан абсолютно из другого теста. Он беспрерывно делился своими находками и гипотезами. Русская история ведь такая богатая и часто этот удивительный человек словно заранее "проговаривал" книгу на своих выступлениях. Подобно своим обожаемым Карамзину и Герцену, он был просто одержим просветительством. Наверное, таким были люди начинающегося Возрождения в эпоху Средневековья. Причем он мог очень простыми словами рассказать о сложнейших исторических проблемах. Один из его друзей вспоминал, как они с Эйдельманом приехали работать над сценарием в Дом отдыха, куда с трудом "оторвали" путевки. Но ничего не вышло, потому что за Натаном Яковлевичем толпами ходили отдыхающие и персонал, которым он с удовольствием рассказывал историю русского императорского дома.
Он захватывал внимание зала сразу, везде, в музеях и библиотеках, где его обожали, и в совсем неподготовленной аудитории. Натан Яковлевич словно втягивал слушателей в увлекательный процесс исторического поиска, а значит, и исторической истины.
"Чем я занимаюсь:На столе у меня лежит лист, на коем перечислены все главные сюжеты моих нынешних разыканий: 1.Петр и Алексей. 2. Мемуары Екатерины П. 3. Рождение (фальшивое) Павла 1.4. Пушкинские материалы (возможные) среди россыпи в Историческом музее.5.Архив Н. С. Алексеева. 6. Липранди. 7. Пушкинские материалы Ивановского -Шахматова. Количество и пестрота сюжетов имеют один плюс: в архиве сразу по нескольким темам работать легче", - писал он своему другу Константину Шилову.
Ведь это надо же было столько успеть! Сотни статей и рецензий. Книга " Герцен против самодержавия", сразу ставшая бестселлером. " Апостол Сергей" - повесть о Муравьеве - Апостоле, одном из пяти повешенных декабристов, конечно, Лунин, " Пушкин и декабристы", блестящее исследование о судьбах героев пушкинской эпохи на Кавказе 'Быть может, за хребтом Кавказа", повесть о Николае Раевском " Первый декабрист", искрометные портреты героев ХУШ и Х!Х столетия "Твой восемнадцатый век" и " Твой девятнадцатый век". Роман о Пущине " Большой Жанно", написанный в форме вымышленных мемуаров декабриста. Буквально переворотом в истории тогда еще советской исторической науки стала книга 'Грань веков". Судьба " Русского Гамлета", Павла 1 , возникла в совершенно новом свете. Изучив море литературы и архивных материалов, Эйдельман показал трагическую фигуру реформатора, не заметившего вокруг себя достойных людей, которые могли бы поддержать его начинания.
Эту скользкую для тех времен тему - проблема соотношения власти и революции и попытки реформ сверху, Эйдельман разрабатывал все более широко и мощно. Причем, к зависти многих коллег, он о сложнейших проблемах исторического развития писал так, что оторваться от текста было просто невозможно. Его " Последний летописец", посвященный жизни и "подвигу честного человека", Николая Михайловича Карамзина, вызвал уже серьезное сопротивление ответственных лиц, отвечавших за идеологию. Книгу даже пытались изъять из продажи, но поскольку она разошлась буквально за день, сделать это было невозможно.
Карамзин предстал ревнителем самодержавия, просвещенной монархии и настоящим (о ужас!) противником насилия и революции. В общем, Эйдельман об этом писал и в своих книгах и статьях о Пушкине и декабристах, однако здесь ревнители чистоты норм развитого социализма опомнились. Однако наступали уже иные времена.
Своего рода завещанием Натана Яковлевич стала небольшая книга " "Революция сверху в России", посвященная попыткам реформ в нашем Отечестве со времен Московской Руси до Столыпина. Небольшая брошюра содержит множество фактов, свидетельств современников и напоминает сжатый и фантастически емкий по содержанию конспект по истории замыслов и поступков по изменению российской государственности. И красной нитью проходила мысль о необходимости просвещенных действий власти и неминуемом сопротивлении бюрократии, среди которой реформаторам надо также вербовать себе союзников. И, конечно, Эйдельман был категорический противник " бунта бессмысленного и беспощадного", жестокости и крови.
Свои последние книги и статьи он писал все более сжато. Тире, короткие характеристики. Казалось, он беспрерывно торопился, куда-то летел. Его проза порой напоминала цветаевскую, где несколько коротких слов стоили целых страниц.
Уверен, что еще не раз исследователи будут разгадывать талант этой ураганной жизни, этого фантастического писателя, публициста, историка.
Причем, что поражало многих, он не только умел работать с архивами. Он как мало кто умел читать хорошо знакомые тексты. Вот отрывок из его интервью для " Альманаха Библиофила":
"Иногда, знаете, полезнее прочесть книгу как будто впервые. Тут многое виднее. Вот, к примеру, Пушкин написал записку "О народном воспитании" по приказу Николая 1. Царь был недоволен. На полях пушкинской записки он оставил много вопросительных знаков. И нам хорошо известно, против каких именно слов:Я взял и перенес все замечания царя на страницу 11 тома, где опубликована записка Пушкина. Вроде ничего нового, а получилась страшная в своей наглядности вещь. Получился диалог : поэт говорит - царь отвечает".
А чего стоили его блестящие изыскания о полемике Пушкина и Мицкевича, во многом предвосхитившие проблемы отношений двух стран. К слову, именно Эйдельман после работы в американских архивах первый в СССР во всеуслышание заявил о причастности режима Сталина к Катынской трагедии.
И еще не могли ему простить вовлечения читателя в размышления об альтернативности истории. В отличие от катка дидактического марксистско -ленинского объяснения всех произошедших событий он всегда размышлял : а могло ли получиться иначе и почему вышло так, а не по другому. И это приводило далеко не всегда к столь любимым властями раз и навсегда утвержденным ответам.
Натан Яковлевич был оптимистом и верил в Россию. Путеводной звездой в этом, да и во всем другом для него был Пушкин.
" Что прежде всего бросается в глаза ? Его неслыханная объективность. Никогда он не употребляет одной краски для обрисовки своих героев, будь они, говоря современным языком, положительные или отрицательные. Таков у него Петр Великий, на челе которого пот и кровь. Таков и Пугачев, который бы повесил родителей поэта, попадись они ему. А Пушкин относится к ним со всей симпатией и авторским интересом.
И еще одно характерное именно для Пушкина качество - он гений с положительным зарядом:" Любовь много догадливее, чем ненависть" - это слова еще одного гения русской литературы, имевшего положительный заряд - Александра Ивановича Герцена. Так вот, пушкинский плюс перетягивает минусы", - писал он.
Думая о уходе Эйдельмана, о том, как много он успел и сколько так и не смог, хочется вспомнить строки, которыми Эйдельман закончил свою книгу " Апостол Сергей". Книгу о Сергее Муравьеве -Апостоле, на эшафоте сказавшем: " Боже, спаси Россию и царя". Факт этот, не забудем, также вернул в историю Натан Яковлевич. Итак:
':И так просто, легко доказать, что Апостол не зря жил, умер недаром, дело не пропало, всходы не вымерзли. Так просто, ибо это верно. Но все же

" Почто, мой друг, почто слеза катится?"




Виктор Леонидов

Сокращенный вариант статьи опубликован в газете 'Культура' 2010 -? 16





 
Counter CO.KZ