На главную
 
О СИГУРДЕ ШМИДТЕ
 


'Еще, как патриарх, не древен я:'

Воспоминания слишком давят плечи,

Я о земном заплачу и в раю.




Марина Цветаева.




 
  
 




'Виктор? Шмидт. Вы не в Австралии?'
Так всегда начинались его звонки последних двух лет. Меня поражало, что Сигурд Оттович всегда представлялся. Как будто я, да и сотни людей, которым повезло встретить в жизни этого фантастического человека, не узнавали сразу этот голос, эту изумительную русскую речь. Представить себе, что он начнет разговор : 'Привет, старик, как дела?' было совершенно немыслимо.


Вежливость и предупредительность, даже по отношению к людям, которые были больше чем на полвека младше его, являлись непременными качествами Шмидта. Я помню, когда во время самых разных юбилеев выходили женщины с поздравлениями, он всегда вставал. Одна преподавательница, влюблено глядя на него, пригрозила, что если он не сядет, она сойдет с трибуны. Естественно, это было совершенно бессмысленно.


Встречи - одна из главных удач в жизни. Люди, которые становятся тебе родными, наставники, определяющие судьбу. Все давно и хорошо известно. И Сигурд Оттович служил олицетворением этих истин.


Есть такое выражение - человек - праздник. Для него это подходило, но не совсем. Учитель, старший товарищ. Сразу трудно подобрать дефиниции, кем он был для всех нас. Но совершенно ясно, что если бы не Шмидт, многие из нас стали бы совершенно другими.



 
  
 




Тридцать пять лет, начиная с незабываемой первой лекции в Московском государственном архивном институте до последнего разговора за несколько дней до его ухода, когда я сообщил ему, что вышла книга Дмитрия Сергеевича Лихачева на болгарском языке и издатель очень просил ему ее передать, мне выпало счастье общаться с ним. Причем, в отличие от очень многих его учеников, любимых и безмерно преданных, у меня было серьезное преимущество. Я жил в двухстах метрах от его дома , на любимом 'приарбатье'и мог заходить просто так.


Интересно, что архивисты и историки, люди, как никто другой знающие цену слову и историческим свидетельствам, редко ведут дневники. И каждый раз, когда невозвратно уходит человек, сыгравший огромную роль в твоей жизни, начинаешь сожалеть, что ничего не записывал.


Он откидывался в кресле, чуть прищурившись, смотрел на тебя, в глазах возникал незабвенный огонек. Неожиданно прерывая, говорил: 'Как интересно!' и начинал развивать твою мысль. Причем до таких высот, о которых сам собеседник не мог и додуматься.



Это была одна из его главных черт. Сигурд Оттович 'зажигался' сразу, с ходу. На заседании кружка источниковедения, он, указав на недостатки доклада первокурсника, красневшего и готового провалиться сквозь землю, переходил к достоинствам работы и актуальности исследования. И столько было силы и мощи в этих выступлениях, что у будущего гения буквально вырастали крылья.


Однажды в коридорах МГИАИ, в облаке тогда разрешенного сигаретного дым а, два преподавателя довольно громко обсуждали вездесущую деятельность Шмидта. 'Ну, он и у пионеров, и на конференции молодых ученых, и на кружке. Книги надо писать, не разбрасываться'. Сейчас понятно, что они просто недопонимали, с кем имели дело. Сигурд Оттович был подлинный просветитель, и если бы он занимался только кабинетными исследованиями, не было стольких ученых, ставших гордостью российской науки, не увидели бы свет сотни уникальных источников и не были бы спасено множество сотни памятников отечественной культуры. В том то и была сила этой фантастической личности, что он был из 'карамзинской плеяды'. Недаром великий историк оставался одним из его главных героев.


Шмидт очень любил жизнь, любил людей, учеников, и всегда не переставал удивляться. Я часто рассказывал ему о своих поездках, о людях, которые просили передать привет дорогому и любимому учителю из самых разных стран. Так, мне повезло и с нашим военным историком Игорем Домниным мы целый месяц выступали на зеленом континенте, представляя в Австралии Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына. Помню, в какой восторг привел Сигурда Оттовича рассказ о русских библиотеках и о церквях, построенных в различных стилях. Где было подражание псковскому, где Владимиро -Суздальскому. 'Это и есть историческая память! Вот в чем сила краеведения', - горячо доказывал он, как будто кто-то с ним спорил.


Энергия его была неиссякаемой. 'Я трудоголик и не умею отдыхать',- повторял он. Непонятно только, когда все можно было успеть. Заседания, ученики, кружок, который он вел более полувека .Союз краеведов, Археографическая комиссия, Московская энциклопедия. Статьи, рецензии, книги. А еще поездки, конференции, и необычайно ответственное отношение абсолютно ко всему, чем приходилось заниматься. Он мог часами говорить с редактором того или иного издания, отстаивая вопрос, который показался бы кому-то другому ничего не стоящим. Но для него не существовало мелочей. Недаром с первых шагов Шмидт приучал учеников к строгому библиографическому и археографическому оформлению работ.




 
  
 




Вообще, наверное, такими были титаны Возрождения. Сигурд Оттович воплощал образ русского интеллигента, чудом уцелевшего в мясорубке ХХ века. На него хотелось быть похожим и, как магнит, он притягивал к себе людей.
Чужой успех прощать трудно. Иногда слышался брюзжащий голос: 'Шмидт всегда умел ладить с властями'. Откровенно говоря, первое желание бывало дать говорившему подобное хорошую оплеуху. Но если разбираться подробнее:
На моих глазах во время торжественного открытия Дома русского зарубежья, буквально отодвинув какую-то 'виповскую' делегацию, Юрий Михайлович Лужков, естественно, бывший тогда в полной силе, кинулся к нему с объятиями.'Сигурд Оттович! Дорогой'. Сколько стояло за этими чувствами изданных книг, томов московской энциклопедии и других добрых, светлых дел,


Да, он не призывал к свержению Советской власти и не лез на баррикады. Но Шмидт вел каждодневный бой против мракобесов, бой за талантливых учеников и за издание запрещенных книг, за исследование источников, связанных с репрессированными историками, с православием, за сохранение памятников архитектуры. Он выбивал московскую прописку для талантливых иногородних выпускников МГИАИ, что тогда было почти невозможно.


Вообще, конечно, это был позор, что его так и не приняли в 'большую' Академию' наук СССР. Рискну предположить, что это тяготило его. Но ему некогда было тратить время на обиды.
Каждый приходящий наверняка поражался горе новых книг, журналов, сборников, альманахов. Но самое интересное, что он все успевал прочесть, просмотреть, выделить самое главное и сразу наметить новые направления работы. И это при том, что по меньшей мере полдня писал на своей старенькой легендарной машинке.

Память Шмидта была бездонной. В разговорах с ним все время возникали какие -то новые имена в связке с более известными фигурами. Врачи, учителя, историки, партийные работники, о многих из которых он отзывался с благодарностью за помощь. Принося ему книги от его верного соратника директора Дома русского зарубежья Виктора Александровича Москвина, вышедшие в издательстве 'Русский Путь', я поражался, что он уже успел прочесть предыдущие.


И в то же время я мог спокойно рассказать и смешной случай, и какой-то анекдот. Мы, бывало, просто хохотали вместе с его верным Андреем Мельниковым, снявшим с него столько забот и практически ставшим ему сыном. Иногда я приносил гитару и пел свои новые песни или столь любимого Шмидтом Окуджаву. Сигурд Оттович любил посмеяться и поиронизировать над глупостью, чванством. Агрессивное мракобесие, напротив, вызывало у него ярость и желание продолжать борьбу.
Наверное, Шмидта трудно представить в нынешней среде оппозиционеров, потому что главным для него была работа и возможность помочь тем, кто это заслуживал. Любые помехи лишь раздражали его. Как подлинный, настоящий историк, он слишком хорошо представлял, какие непредсказуемые последствия несут революции и бескомпромиссная борьба с властью. Часто цитировал слова Карамзина во время восстания декабристов: 'Я, мирный историограф, алкал грома'.


Однажды мы говорили о Натане Яковлевиче Эйдельмане. Безмерно уважая эту огромную фигуру и его умение показать всю магию архивного поиска, я никак не мог принять то, что он сделал достоянием гласности частную переписку с Виктором Петровичем Астафьевым, великим писателем и правдорубом. 'Но Натан был государственно -мыслящим человеком и очень любил Россию, чем отличался от многих из его окружения', - сказал Сигурд Оттович. И сам он тоже был настоящим, подлинным патриотом
Шмидт иногда вспоминал свое детство и юность, когда исчезали родные, родители друзей - одноклассников, когда никто не мог дать гарантии, что завтра не арестуют его легендарного отца или его самого. 'Я часто вижу сны, где живые общаются с мертвыми', - рассказывал он.


Однажды я провожал его домой из Дома - музея Марины Цветаевой, где прошел вечер памяти блистательного певца Арбата прозаика Бориса Зайцева. Шел мягкий снег и Сигурд Оттович вдруг сказал: 'Я бы хотел уйти в такую погоду'. Холод прошел у меня по спине. Он, по -моему, плохо слушал мое невнятное бормотанье, что , мол, поговорим об этом после Вашего столетнего юбилея. В отличие от всегда оживленных совместных прогулок шел молча. И это, наверное, был единственный случай в нашем общении, когда он полностью ушел в свои мысли.


Я помню, когда умер Владимир Высоцкий, у Театра на Таганке над грудой цветов был вывешен лист: 'Этого не может быть! Это нам приснилось'. Вот, наверное, и всем нам, кто знал и любил его, это кажется дурным сном. Потому что жизнь разделилась на до и после Шмидта.


Виктор Леонидов
 
Counter CO.KZ